|
А чтобы читать книги, надо быть грамотным... Много ли в России грамотных? Народ-то у нас неграмотный. Как писателю к нему пробиться? Надо грамоте сперва научить людей...
Он пожал плечами в недоумении:
 — Я давно наблюдаю художников. Истинно говорю, я поражен, отчего вы не ведаете, какая власть дана вашему искусству? Каждый из вас может помочь человеку сделаться лучше. Картины ваши могут указать путь к лучшей судьбе. Истинно говорю. Разве не так? Отчего никто из современных художников не пишет такой картины? Художник— это тот же пророк Иоанн Креститель, указывающий заблудшим истинного бога...
Александр поднял глаза на Рожалина: тот словно прочитал его мысли, узнал, что он беспомощно ищет сюжет для картины, и подсказывает, где его найти.
Рожалин продолжал:
— Я уехал, чтобы разобраться в жизни... Любомудрие не исчерпывало потребностей моей души. Я увидел теперь: русская мысль в начале пути. Пока она копирует немецкую. Мы Шлегелю поклоняемся, профессорам Геттингенского университета... А у нас своя жизнь, свой барин и крестьянин, свои дали и шири, истинно говорю... Теперь я понял: все, о чем рассуждали мы с князем Одоевским и Веневитиновым,— ребячество. Мы препарировали живую ткань искусства: «музыка — род», «живопись — вид», «поэзия — сущность». А искусство потрясает нас художественным образом. И музыка —сущность, и поэзия — сущность, и живопись — сущность, когда они воздействуют на наше сердце и разум, когда пробуждают желание жить возвышенно...
— Да ведь сюжета такого не найти, чтобы пробудить желание жить возвышенно,— вставил фразу Григорий.
— Как?— удивился Рожалин.— А разве вы ищете? Нет. Все замкнулись на Священной истории и пересказываете ее в красках: один лучше, другой —хуже. Уж в ней не осталось ни одного эпизода, который не был бы взят художниками.
— Но без этой истории нельзя, — вмешался Александр,— она общая. Все ее знают, тут ничего не нужно пояснять и дорассказывать. Поэтому нам понятны итальянец Рафаэль, испанец Рибера, голландец Рембрандт.,.
|
