|
— Вот вы о чем?— Рожалин, похоже, растерялся, даже покраснел, так неловко ему стало. Он поспешил успокоить Александра:— Вчера... Минута вышла такая, Александр Андреевич, сгоряча, сгоряча сказалось. Забудьте.
— Я всерьез спрашиваю.
 — Ну, коли всерьез, то и я — всерьез... Те, кто выходил на Сенатскую площадь, хотели приблизить век золотой для России силою, уничтожив монарха... Они, я так думаю, в нем видели главного притеснителя... Я вчера погорячился, сказал, что тоже бы вышел. Нет, не вышел бы, истинно так,— я об этом поразмышлял ночью,— потому что за монархом стоит Михаил Семенович Воронцов и — нет им числа — другие. С ними разве справиться силою?.. Я вот что наразмышлял, Александр Андреевич. Просвещенный человек в пашу эпоху может и должен только одно — стараться воспитать общество, его нравы, постепенно переменить его жизнь. Мы с вами знаем: под крылом самодержавия безнаказанно совершаются преступления, противные религии, нравственности и чести. Так вот где и поработать просвещенному человеку. Вот где высокая миссия философа, историка, писателя. Они своим словом, своими произведениями могут воспитать и монарха, и помещика, и всякого человека.
— Но мы одно и то же думаем с вами, Николай Матвеевич!— обрадовался Александр.— упомянуть? Разве его картины не могут воздействовать на монарха, помещика и всякого человека?
Рожалин засмеялся:
— Те картины, что являют собой предмет для любования, не могут. Те, что дают работу мысли,— могут.
— Вот вы как повернули... Да, да.— Александр увял: опять его с Брюлловым сравнивают.
— А, по-моему,— сказал Григорий,— если ты умеешь рисовать, натуру схватывать, то чтобы ты ни сделал — все будет хорошо, все к месту.
— И ты, Григорий, меня .поддел...— совсем недавно Александр так же думал, а теперь...
Рожалин улыбнулся:
— Писатели и художники должны сообща действовать.
И кто знает, не на первое ли место в этом действии надо поставить художника? Ваши картины доступны глазам каждого.
|
