|
— Александр Андреевич, Лапченко покидает Рим. Проводить следует.
— Да, да! Конечно...
Кваснин принял горячее участие в судьбе Григория: списался с графом Воронцовым, отыскал докторов, выхлопотал деньги  на дорогу в Россию. Григорий покидал Рим навсегда.
Григорий простудился в Понтпйских болотах, куда ездил с Александром писать этюды. Простуда скоро прошла, но вдруг заболели глаза. Появилась светобоязнь. Предметы виделись сломанными. Потом стали расплываться их очертания, потом все исчезло...
До болезни он успел написать портрет Виттории, образ Христа для русской миссии в Лондоне по заказу графа Воронцова и картину «Сусанна и старцы», которую хорошо приняли в Петербурге. О Григории Лапченко заговорили. Но что ему известность, если уж больше он никогда не сможет взять в руки кисть? Его лечили в Риме и Неаполе. Теперь он видел свет, различал силуэты людей. Григорий всегда был подвержен меланхолии, а тут такое несчастье; наедине с Александром он каламбурил:
— Меня свет рая ослепил. Рожден был рабом, рабом бы и оставаться, не для меня счастье и свет на этом свете.
От таких шуток становилось вовсе горько.
Единственное, что утешало: Виттория любила его и вместе с ним уезжала в Россию — Воронцов позволил им поселиться в одном из своих украинских поместий.
Кваснин привел Александра к нанятой коляске. Григорий сидел в ней прямо, напряженно, казалось, его сковывал белый галстук, подпирающий подбородок. Был он по-прежнему красив, под стать Виттории.
— Это ты, мой друже! Как я рад! — услышал Григорий шаги Александра. Александр обнял его, потом сел в коляске напротив, не выпуская руки Григория. Кваснин велел веттурино трогать.
— В последний раз прокачусь по Риму,— проговорил Григорий,— как хорошо, что ты с нами, Александр. Александр, наконец, обрел дар речи:
— Ничего, ничего, даст бог, возвратится зрение, и ты еще приедешь сюда...
Коляска шла медленно, то и дело останавливаясь у домов, где обитали русские художники. Александр помогал сойти Григорию, а Кваснин — Виттории. Прощальные визиты были коротки. Григорий больше молчал. Казалось, ему доставляло наслаждение слышать растерянные голоса художников, которые старались его ободрить.
| 
