|
И все-таки это не Виттория, души ее нет. Он ее не умеет постичь, не к нему она обращена.
Он вздохнул, отложил палитру, подошел к Григорию. Тот работал с упоением. Черты Виттории оживали под его кистью, ему не мешала ни ее поза, ни ее опущенные веки, казалось, он и не смотрел на нее, просто в один миг понял, почувствовал ее всю, .jpg) главное в ней было — любовь. Вот что не давалось Александру. Любовь была во влажном горячем блеске глаз, в выражении маленьких губ, в которых таилось и смущение, и лукавство, и радость. Вот у кого на холсте подлинная Виттория.
Григорий мельком взглянул на Александра, невнятно сказал: «А...»— и продолжал работать. Александр кивнул ему и вышел из комнаты. «В таком состоянии создаются шедевры»,— подумал он.
Он пробрался в беседку, бессильно опустился на плетеный табурет.
— Микеланджело легче копировать, чем этот портрет работать...— сказал Рожалину. Тот рассмеялся:
— Хорошую шутку сыграл я с вами?
— Боюсь, как бы ваша шутка не закончилась для Григория плачевно.
— Кто же мог предполагать?
Александр только рукой махнул.
День еще не разгорелся как следует. , играло на листьях винограда, оживляло розовые кусты у забора, сложенного из массивных камней. Розы — белые, желтые, красные — были величиной с голову ребенка. Из беседки виднелась часть улицы, белая стена дома, в неглубокой нише изваяние мадонны с младенцем. Редкие прохожие — крестьяне в остроконечных разноцветных шляпах — останавливались перед мадонной, шепча слова молитвы.
— Хорошо здесь,— сказал Рожалин,— такой-то покой да умиротворенность по всей земле... В Рим-то вы чего засобирались?— Дело появилось, Николай Матвеевич. Знаете, я думаю порой, ничего не бывает в жизни просто так. Вы мне вот встретились в Риме — это судьбой послано. Не смейтесь. Я вам в любви сейчас объяснюсь. Ведь я вам обязан, и никому другому, тем, что понял, какая в искусстве сила заключена, что художник — не ремесленник, а поэт и даже пророк, который может быть вестником новой жизни...
|
