|
Рожалин перебил:
— Полно, Александр Андреевич, мне ли вы этим обязаны? Себе прежде всего. И своему любимому Рафаэлю. Все вы, милый Иванов, постигли сами. Вы это доказали своим «Аполлоном»! Истинно говорю: художник, мыслящий возвышенно,  может подняться над ремеслом. Может помочь людям стать лучше. Я уж надоел вам, все одно твержу: если картина не предмет пустого любования, а повод для размышлений... Хорошо, если художник сумеет избежать соблазнов легкого пути, устоять в грубой жизни и сохранить свое искусство, свою душу в чистоте. Вот что нелегко.
Александр улыбнулся:
— Надо устоять, иначе никто не укажет людям, где та дорога, по которой им идти... Я вот что решил, Николай Матвеевич, к «Аполлону» я больше не прикоснусь. Нельзя мне тратить время на воспевание прошлого золотого века, надобно о будущем хлопотать. Да-с. О будущем...
Александр оборвал фразу. В эту минуту из дома вышел встрепанный Григорий.
— Она убежала,— сказал он весело.
— Как убежала?
— Не знаю. Ни с того ни с сего — хлип, хлип — в слезы н убежала.
Он опустился рядом с Рожалиным, засмеялся — снова улыбка до ушей,— заговорил возбужденно:
— Друзья мои, как хотите, я остаюсь здесь. У меня слов нет рассказать, как я счастлив. Теперь только понял я, что есть на земле счастье. портрета, пока не узнаю, что и она меня любит... Вот уж точно, ехал я сюда — терзался, плакал от горя, а теперь готов плакать от счастья.
Александр решился прервать его:
— Гриш! Не горячись. Опомнись. Мы ведь с тобой в самом начале...
— Полно, Александр Андреевич,— это Рожалин вмешался.— Помолчите. Пусть судьба посветит Григорию Игнатьевичу хоть с этой стороны.
— Вот, вот, хоть с этой,— Григорий улыбнулся радостно. Рожалин пожал ему руку.
— Помоги вам бог!
На другой день Александр и Рожалин уезжали из Альбано. Свой подмалевок — памятник бессилия, как он назвал его,—Александр оставил Виттории, положил рядом с чьим-то холстом у распятья, пообещав приехать когда-нибудь еще закончить портрет.
|
