|
Григорий проводил их к веттурино и долго разводил руками, показывая: он не виноват, что остается.
Рожалин сказал:
— Если он будет жениться, ему нужно спрашивать позволения у Воронцова. Видно, мне придется говорить с княгиней  Волконской, чтобы она взялась уладить это дело. Граф ей не откажет.
Александр вздохнул:
— Могут ли быть счастливы бедняки, у которых все помыслы о хлебе насущном? Нищим — таким, как мы с Григорием,— жениться — значит пропасть. Нет, бежать ему нужно от Виттории, как бежал Иосиф Прекрасный от жены Патифара,— он сказал «Женыпатифара», как говорил Сережа, и сейчас же к горлу подкатил комочек- тоска по дому.— Красавицы, подобные Виттории, не для бедняков художников.— Он умолк, поняв, что слова его звучат мрачным пророчеством, и, замявшись, шутливо добавил:— Это я для себя вывел: любовь не мой удел.—Тут он вновь стал серьезным.— Я должен служить России.
— Славный мой, Александр Андреевич, мы не договорили в беседке... Вы, чувствую, задумали новую картину?
— Да. Большую картину задумал...
, что отделяют Альбано от Рима, а за дорогу — под монотонный стук колес и покрикивания веттурино — о чем только не передумаешь. Рожалин и Александр молчали, но молчание их было легким. Им было хорошо вместе. Александр с живым интересом поглядывал на обширные поля Кампаньи, которые слева смыкались с морем, на гробницы вдоль Аппиевой дороги. Все тут вызывало мысли о вечности, о смысле жизни и своей причастности к вечности. Конечно же, ведь он был на Аппиевой дороге — праматери дорог. Построенная во времена консульства Аппия Клавдия, первого римского поэта и честолюбивого цензора, из камней, которые употребляются для мельничных жерновов, она вот уже три тысячи лет служит Риму. Сколько прошло по ней людей, желавших познать мир и сделать его лучше...
За аркадой акведука, пересекавшего дорогу, — он тоже построен был Аппием — вдруг открылась панорама Рима. На переднем плане горели освещенные закатными
|
