|
— О чем вы говорите, Александр Андреевич? Основы, устои? Это после Сенатской площади? Известно, какие устои — самодержавие, самовластье, самодурство, стихия. Да вот и Александр Иванович скажет то же.
Тургенев поморщился. Александр не ожидал, что он станет говорить столь неосторожно, как Рожалин, в обществе  малознакомых еще людей. Но Тургенев поддержал Рожалина смело:
— Самодержавие — бедствие России... Сочувствую беде вашего батюшки, Александр Андреевич. Многие от него потерпели. Вот у Павлика Кваснина — брат в Сибири... Мой брат по воле счастливого случая избежал казни. Но он лишен родины. Что может быть горше? Ведь он государственный деятель, экономист крупный, он мог быть полезен России. Он еще в двадцатом году подавал государю Александру Павловичу записку о необходимости отмены крепостного права. видим: свободный крестьянин трудится на земле с большей пользой... Между тем одна мысль освободить крепостных бесит царей. Они боятся, что свобода повлечет за собой бунт.
— Значит, все зло в царе?— спросил Александр.
— В самовластье!— отвечал Тургенев, вставая с кресла.— Извините, друзья, мне пора в Ватикан.
— Очень любопытно-с,— поклонился ему Александр,— что вы говорили,— и задержал гостя вопросом:—Александр Иванович, вы полагаете, освобождение крестьян послужит совершенствованию нашей жизни?
— Разумеется. Только бы это случилось, а дальше люди увидят, что им нужно еще... Я собираюсь отпустить крестьян, будет это позволено мне или нет. Надо кому-то начинать...
Тургенев ушел. Рожалин продолжал:
— Сознаюсь, я не так давно полагал, самодержавие— благо. Полагал — русскому человеку нельзя без царя. Теперь же... повторись двадцать пятый год — я был бы на Сенатской площади! —Рожалин подошел к окну, в волнении забарабанил по стеклу.
Александр и Григорий изумленно переглянулись. В студии наступила неловкая тишина. Трость, прислоненная Рожалиным к стене, неожиданно упала, со стуком покатилась. Павел Кваснин бросился поднимать ее.
| 
