|
— Для меня, наверное, это будет последняя поездка в горы,— вздохнул Рожалин,— скоро скажу я этой земле обетованной — прости. В Россию отправлюсь... Итак, если не придете на спектакль, до завтра.
Пропустив перед собой Павла Кваснина, Рожалин вышел из студии беззаботным щеголем. Художники опять  многозначительно переглянулись. Вот каков этот учитель!
Александр подсел к Григорию.
— Что скажешь?.. Слышал — он бы пошел на площадь... Зачем? Чтобы погибнуть? Нет, так зло не победишь, не остановишь. А как его остановишь? Ну, что ты молчишь?
— Мы с тобой, Александр, о чем и можем думать, так это о наших холстах да красках. Рожалин тут говорил! не дело искусства мешаться в жизнь. То-то и оно.
— Но есть же, есть другие способы, Гриша, кроме стрельбы, есть другие способы зло искоренить. Как их найти? Как сделать и царя и всех людей добрыми, терпимыми, справедливыми?
— О чем ты горячишься, Александр? Разве нам об этом беспокоиться? Меня вот Брюллов расстроил. Нам он сейчас важнее всего,— Григорий поднялся уходить, запел вполголоса:
Ой у лузи та й пры берези Червопа калына...
Александр сказал:
— Не выйдет у нас с Брюлловым дружбы. Меня он не всякий раз и узнает. Я удивлен был, что он согласился прийти нынче... да вот не пришел все-таки.
Оставшись один, Александр принялся складывать и убирать эскизы, потом швырнул их в угол и сел перед картиной, не видя ее. Обида на Брюллова и неожиданная горячность Рожалина, готового пойти против царя с бунтовщиками, воскресили прежние петербургские чувства, страх, который до сих пор жил в нем, но был оттеснен итальянскими впечатлениями.
«Ах, Рожалин,—думал Александр,—так он хочет приблизить век золотой... Ему ли говорить столь страстно? Не был он в Петербурге в роковой день, не видел, как палят пушки, как сабли сверкают. Смирение и смирение перед грозным царем —вот что нужно, вот как и можно только жить... И он, и Тургенев одного не понимают: царь всесилен. И площадь не поможет. Он — помазанник божий. Его бог бережет...
|
