|
«В природе нет застывшей жизни... есть творимая жизнь, есть вечное обновление в мире вещей и в мире мысли...» Рожалин перед Римом пожил в Мюнхене, где слушал лекции немецкого философа Шеллинга. Он уговорил Александра читать  эти законспектированные лекции. Молодому художнику необходимо знать, по какой дороге идти, в чем его высокое призвание, ему должно знать, что источник искусства — его сердце.
Александр каждый день начинал с тетрадей Николая Матвеевича, но лишь примется читать, тут же и отвлечется: что дома теперь делается? Все мысли его о несчастье батюшки и матушки. Ведь это сколько народу небось глазело на то, как выселяют из академической квартиры бывшего старшего профессора... Все чашки-плошки, все было вывернуто перед чужими... Можно ли это пережить?
Александру теперь надо позабыть Рафаэля, надеть фартук подмастерья, волосы подвязать тесемкой да браться за образа, чтобы позаботиться о пропитании семьи. Лучше бы уж не приезжать в Италию, не прикасаться к тому, что зовется высоким искусством, не травить душу.
Маняша прислала бодрое письмо: на новой квартире, в доме купца Жукова, теснее, но лучше, потому что вольнее, тут нет всевидящих глаз, злых языков; это трудно только вначале, но, оказывается, можно жить и вне Академии. Да Маняше-то что, она юна и легкомысленна. А батюшка — Александр уж знает — слоняется по новому жилью из угла в угол, места себе не находит.
У Александра тоже все из рук валится, ни за что браться не хочется. Хотя он продолжает копировать Микеланджело и галереи смотреть, да без того волнения, какое прежде было. Часто ловит себя на том, что уставился в одну точку, ничего не видит и не слышит, а вместе с батюшкой шагает из угла в угол...
— Александр, ты уж и на себя стал непохож. Опомнись. Ведь ничего тут не поделаешь. Смириться надо,— успокаивает его Григорий Лапченко.
|
