|
У нас с вами — у деятелей просвещения — есть высокая цель — указать людям путь к нему. Что вы скажете? Согласны? Ведь вы — художник и тоже деятель просвещения.
 Александр слушал, кивал, соглашаясь, потом сказал:
— Все это неправда. Золотой век — сейчас... Когда все так превосходно, когда есть Рим, Рафаэль, вы... — И добавил серьезно: — То, о чем вы говорите, несбыточно, это— далекая даль.
Рожалин возразил:
— Мы с вами не знаем, может быть, совсем недалеко, вот — за чертой горизонта, — он показал на Альбанские горы,— и есть тот век золотой. Нужно найти к нему дорогу...
В кафе Греко были низкие потолки, поэтому и чад, и табачный дым висели над самыми столами. Рожалин нырнул в чад отыскать свободные места, Александр направился к ящику с письмами. Как славно, ему был пакет.
«От батюшки», — узнал он почерк Андрея Ивановича я, подойдя поближе к свече, аккуратно развернул пакет.
Первая строчка, какая бросилась в глаза, прогнала улыбку: «...нашему благополучию положен предел. По воле государя императора я отставлен от Академии...» «Что это?» — ужаснулся Александр и, перескакивая через строчки, прочитал все письмо. Вот оно что! Вот что произошло— беда! Батюшка изгнан из Академии за неумение рисовать...
Александр нахлобучил шапочку на самые глаза да бочком, пока не вернулся Рожалин, подался к двери, чтобы в одиночестве пережить удар. Господи, ведь этого не может быть, не может быть!..
Рожалин остановил его уже у порога.
— Куда вы, Александр Андреевич? Что это? На вас лица нет.
Александр хмыкнул в ответ, полол плечами, потом растопыренными пальцами пошевелил в воздухе: не знал, что сказать другу. Вдруг подал письмо. Рожалин взял, недоумевая, прочитал и посмотрел на Александра сочувственно.
— Саша, друг мой, располагайте мною в вашей... беде,— сказал он. Царская немилость — это и впрямь была большая беда.
|
