|
— Вы словно знали, что мы нагрянем,— выставили работы,— сказал Рожалин.
— Такая же выставка этажом пониже — в моей мастерской,— усмехнулся Григорий Лапченко.
— Мы с Григорием поджидали Карла Павловича Брюллова. Он обещался. Да вот уж два часа минуло после назначенного  времени. Видно, дела не позволили прийти...— Александр тоже усмехнулся. В самом деле это весело—пообещать и не прийти. Он ушел за ширму снять свою рабочую блузу, неловко перед Тургеневым выглядеть замарашкой.
— Помилуйте, Александр Андреевич, да на что вам Брюллов еще? Ведь у вас в советчиках какие художники— Торвальдсен, Камуччини, Овербек! Что Брюллов-то вам этакое подскажет-посоветует? — недоумевал Рожалин. Александр едва ширму не уронил.
— Как вы, Николай Матвеевич, можете говорить это? Ведь он — Геркулес среди нынешних-то мастеров. Вот и Александр Иванович может подтвердить. Нет, нет. Его слово для нас с Григорием много значит-с.
— Да, два сеанса — и портрет! И каков портрет!— улыбнулся Тургенев, отходя от «Аполлона» и садясь в плетеное кресло.
Александр вышел из-за ширмы во фраке и белом жилете.
— Ну, не знаю,— продолжал Рожалин,— мое мнение, Александр Андреевич, вы тем и берете, что до всего сами доходите, ведь Брюллов вас на эффекты собьет, на внешность. А вы— не то, истинно говорю, у вас душа в каждом мазке положена, мысль положена.
— А по-моему, друзья, одно другому не помеха, когда художники хороши. А художники — оба хороши! — вставил Тургенев, раскачиваясь в кресле.— Я одного опасаюсь, как бы итальянцы не испортили Брюллова своими похвалами.
— Это уж так,— подхватил Рожалин,— сейчас все газетные листки заполнены восторгами и дифирамбами его «Всаднице». Картина — точно: чудо. Но, Александр Андреевич, и вы, Григорий Игнатьевич, ведь пуста эта картина. Истинно говорю. Таким ли должно быть искусство? Да ваш незаконченный «Аполлон» выше всего Брюллова.
|
