|
- Ортодокс! — сказал ласково Кипренский, положив руку на плечо Александру,— Привыкайте, Саша, к нраву Карла Павловича. В сущности, он добрый...
Александр стерпел обиду, отвернулся.
 Рядом с Корнелиусом появился высокий светловолосый худой человек в темном, заношенном сюртуке с глухим воротом. Ему было, как и Корнелиусу, лет сорок. Он жарко говорил что-то, улыбался, то обнимал, то отталкивал от себя низенького Корнелиуса. Кипренский помог снова:
— Он сейчас пишет «Иоанна Крестителя». Немцы не нахвалятся... Он говорит, слушайте:— «Нас всех должно объединять одно — служение высокому искусству. Художник только тот, кто молится кистью, как молились великие, как молится наш любезный Петер Корнелиус. Он везет в Берлин картон, может быть, главной своей картины «Страшный суд». Эта картина могла родиться только в Риме...»
В голосе Овербека, в его голубых глазах была некая притягательная сила, хотелось встать и подойти к нему. Александр попросил Ореста Адамовича:
— Представьте меня Овербеку.
— Что вы, Саша. Здесь все попросту, сейчас, по крайней мере. Подойдите и назовитесь.
— А что?.. И подойду.
Александр, перешагивая через чьи-то ноги, протискиваясь меж стульев, отодвигая гирлянды цветов, отчего они качались, подошел к Овербеку... и растерялся. Ему нужно было произнести фразу: «Вы говорили прекрасно. Я разделяю ваши мысли и чувства»,— но сказать это ему было еще нелегко, пока он мог сложить только такое:
— Lei bello homo...
Овербек понял его затруднение, улыбнулся. Улыбка еще больше расположила Александра. Объяснились по-французски. Овербек заговорил медленно:
Вы копируете Микеланджело... Видел копию Адама.Превосходная работа. Какое счастье быть в начале пути! Тут залог всей жизни.
Александр не запомнил, как это произошло,— праздник еще продолжался, а они с Овербеком покинули зал и шли к монастырю святого Исидора — на виа Лигурия,— в котором находилась мастерская Овербека.
| 
