|
Да и как было подступиться к нему? Карл старше на семь лет и просто-напросто не замечал Сашу...
Глаза слепил иконостас. По амвону расхаживал протоиерей Иоанн в сверкающей ризе, нетерпеливо поглядывая на входные двери и на шумливых юных прихожан.
 — Алексея Николаевича ждем, президента,— сказал Петя, когда Саша наконец пробрался к нему.
Служка принес отцу Иоанну листы, видно, с текстом присяги, которую он должен возглашать. Отец Иоанн стал читать их, бормоча слова под нос.
Саше сделалось скучно. О мирских делах в церкви говорить не принято, но делать нечего, и они зашушукались с Петей о необычном. Второй раз уж такая присяга. Чудно. Наследник цесаревич Константин Павлович отчего-то не приехал из Варшавы, и теперь царем будет великий князь Николай Павлович...
На них оглянулся Андрей Иванович. Саша перекрестился, отвел глаза к иконостасу. Обыкновенно он любил рассматривать иконостас—все его ряды. Батюшка научил его постигать смысл икон. Но сейчас не до них. Что-то необычное происходит сегодня. Служба не начинается, в церкви усилился шум, перешептывания. Многозначительно покашливал отец Иоанн, Мартос приподнял брови, полуобернулся к двери — так и застыл. Пименов переминался с ноги на ногу. Даже невозмутимый Шебуев скосил глаза на вход. Граф Федор Толстой скрестил руки на груди, опустил глаза, будто к себе прислушивается. Андрей Иванович напряженно, и с испугом даже, смотрел на дверь.
Один Егоров был безразличен к происходящему. Вытирая красным платком красное лицо, мелко крестясь, он косенько и умиленно смотрел на учеников, даже рот приоткрыл. Так и чудится, что сейчас скажет свое любимое: художнику нужно быть человеком благонамеренным, цель его — усовершенствование себя в добре и изяществе. Он обязан помнить, что его долг — преподавать правила добродетели, действуя на умы и сердца...
Ожидание длится два часа. В церкви нечем дышать. Саша пожалел, что не остался у двери, молено было бы потихоньку выйти в притвор.
|
