|
Боялся. Алексей Николаевич читал вдохновенно, светясь от счастья:
— Да преуспевает же и благоденствует отечество наше! Да созревает в нем плод просвещения, посеянный мощной рукой Петра Великого и возделываемый попечением истинного его преемника  Николая Первого...
Бывает такое ощущение, что ты ничего не умеешь, не можешь, не знаешь, когда хочется все бросить, убежать от работы, потому что она не выходит и неизвестно, что нужно сделать, чтобы она получилась.
Саша был в таком состоянии. Картина его не двигалась. Казалось, пустяк — изобразить радость на лице узника, получившего надежду на свободу,— но этот пустяк не давался. Натурщика только измучил. Тот битые часы сидел, заученно улыбаясь. А на холсте выходила гримаса.
Что же делать? Тут никто — ни батюшка, ни Алексей Егорович — не помощник. Самому надо справиться. Да как справишься?
Неожиданно, без спросу, не вошел — влетел в мастерскую Петя Измайлов. Саша кинулся закрывать холст, не хотел, чтобы Петя видел неудачу. Петя остановил его:
— Не прячь, Александр. Я тебе не конкурент. Ты художник от бога. Я к тебе...
— Ах, Петя, если б ты знал, какая тяжесть эта картина. Кисть не слушается. Не могу справиться...
— Александр, ты что, ничего не знаешь? — — Нынче казнили бунтовщиков.
— Казнили?
— Пятерых повесили. И Рылеева, того, что «Полярную звезду» издавал.
— Да, да,— отозвался Саша.
— Я тебе его статью принес о предмете поэзии...
— Ас другими что?
— Их поделили на одиннадцать разрядов. Самых опасных— в каторгу, других —в ссылку, в Сибирь. Иные в солдаты разжалованы.
Петя махнул рукой:
— Пойду я.
— Подожди... Я с тобой.— Саше остаться одному в мастерской стало страшно.
— По случаю окончания дела завтра очистительный молебен и парад на Сенатской площади,— сказал Петя.
Они вышли на улицу и направились к Сенатской площади, которую Саша после 14 декабря обходил за семь верст. Неву переплывали в ялике.
| 
