|
Саша придвинулся ближе, принялся пристально всматриваться в лица бунтовщиков, словно знакомых искал.
— Московцы не хотят присягать государю Николаю Павловичу, они за Константина!
 — Совсем они никакого царя не хотят!— слышались рядом голоса.
«Не хотят присягать! Не хотят царя!»— повторял про себя Саша. Вдруг все слилось перед его глазами: плюмажи, кивера, мундиры, кони — все это обратилось вдруг в монотонный фон, на этом фоне видна была фигура юного прапорщика, который без шинели сидел на снегу, скреб снег руками и, размазывая его по лицу, громко плакал или смеялся — не поймешь.
Это поразило Сашу сильнее выстрелов. Когда прапорщик поднялся и пошел в толпу, Саша протиснулся к нему и вслушался в его бормотанье:
— Бедная Россия! Горстка храбрецов дерется за свободу народа, а сама она спит!
Прапорщик был слаб, жалок, с покрасневшими от слез глазами. На правом виске у него, рядом с синей пульсирующей жилкой, темнела родинка. «Горстка храбрецов дерется за свободу народа,— повторились у него слова прапорщика,—- горстка храбрецов... Кто же эти храбрецы — московцы да гренадеры?»
Бородатый дьякон оттеснил Сашу от прапорщика:
— Слыханное ли дело — подняться на государя императора. Ведь он помазанник божий.
«Божий» — дьякон пропел в полный голос, будто в церкви был.
— Александр, идем!— Гриша тянул Сашу за рукав. Теперь возле них толпа поредела. Они бросились на Офицерскую. Господи, скорее бы домой.
Куда там скорее... Всюду стояли, шли, ехали к Сенатской площади войска. Они перегораживали улицы, их приходилось подолгу пережидать. У Саши сердце замирало: дома волнуются, ждут его, а он до ночи не доберется. Они с Гришей так и шли не разнимая рук. У Саши родимое пятнышко прапорщика не выходило из головы. «Бунтовщик, бунтовщик-прапорщик. Как же он против государя решился?— вдруг подумалось ему,— Ведь он погибнет. Они все погибнут — и московцы, и гренадеры. У царя вон сколько войска».
| 
