|
Была та пора декабрьского утра, когда все уже проснулось, — с улицы доносились голоса водовозов, топот копыт,— но было еще темно, и потому казалось, что до рассвета далеко.
К Саше заглянул Андрей Иванович.
 — Александр, друг мой, завтракать. И — нынче присяга!
Саша вздрогнул от неожиданности, прикрыл эскиз, посмотрел па отца.
— Забыл, батюшка.
И улыбнулся. Отец был в новом мундире — фрак с высоким воротником, шитым серебром,— важный, торжественный. Саша знал батюшкину слабость, любил тот наряжаться в парадное.
— Сейчас буду готов.
Андрей Иванович вошел в комнату посмотреть эскиз. Саша поспешил убрать рисунок, сконфузился:
— Это еще все сырое.
— Напрасно прячешь. Я не враг тебе.
— Не нужно, батюшка.
Андрей Иванович потрепал Сашины вихры.
— Что случилось, Александр?
Он сказал это потому, что Саша — его повзрослевший сын, в прошлом году получивший Малую золотую медаль за картину «Приам испрашивает тело Гектора»,— вдруг перестал обращаться к нему — отцу, профессору исторической живописи, за советами по искусству. Какая тут причина?
Саша замялся:
— Ничего не случилось.
Они были одинаково невысокого роста, очень похожи, только Андрей Иванович пошире, Саша потоньше, у обоих ямочки на подбородке, у обоих короткопалые руки. Но если Андреи Иванович аккуратен и собран, то Саша наоборот: непричесан, неряшлив в одежде.
Саша, понимая, что обижает отца, пряча эскиз, постарался отвлечь его:
— в святом Евангелии. В нем все мировое искусство черпает сюжеты. Я остановился на проповеди Иоанна Крестителя в пустыне...
— Достойный сюжет. Но сложный,— покачал головой Андрей Иванович.— Тут обыкновенно рисуют толпу, а она много внимания требует. И времени...
Саша глаза отвел. Андрей Иванович понял: сыну очень хочется попробовать силы в многофигурной композиции. Недаром он то бросится Минина и Пожарского изображать в окружении парода, то древнерусского князя Святослава па биваке среди воинов. Андрей Иванович положил руку на плечо Саши, сказал ласково:
| 
