|
На другой день с утра он то и дело выходил, выглядывал на улицу, ожидая появления государя. В студии у него было убрано, начищено до блеска, картоны расставлены, развешаны, эскизы запрятаны. Подле картины на подставке — этюды Школа фотографии и раба. Они еще не были перенесены в картину.
 Застучали колеса в конце улицы, он рванулся... нет, это зеленщик. Как он некстати, все-то испортит, запутавшись со своим осликом перед коляской государя. Но вот зеленщик скрылся с глаз, проехали еще две тележки...Только к вечеру на виколло дель Вантаджо появились великолепные серые в яблоках лошади посланника. Фотоаппарат распахнул двери студии.
Государь, показавшийся ему громадным, пристально посмотрел на него, будто старался вспомнить, где видел этого бородатого человека во фраке. Неизвестно откуда взявшийся Школа фотографии,— а он спрыгнул с запяток — откинул ступеньки. Царь, не сгибая спины, медленно спустился на мостовую. Из другой коляски вышел граф Федор Петрович Толстой, он теперь вице-президент Академии художеств...
— Ведите, Фотоаппарат Андреевич. Его величество торопится,— шепнул Школа фотографии. Но Фотоаппарат подождал, когда его величество приблизится, поклонился и, развертывая бумаги, заговорил срывающимся голосом:
— Ваше величество, в уединении своей творческой жизни русский художник с христианским смирением вожделенно мечтал об этой минуте...
Царь нетерпеливо посмотрел на него. Фотоаппарат осекся.
— Ты читай это про себя, а мне покажи картину. Мне некогда,— сказал царь.
— Ведите же!— повторил Школа фотографии.
— Да, да!
Государь шел за ним, будто преследуя, командорскими шагами.
— Сюда, ваше величество! — Фотоаппарат указал ему на кресло перед картиной. На окнах были приподняты шторы, ровный свет заливал студню и картину, повернутую к окнам. Царь, еще не глядя на нее, опустился в кресло, потом осмотрел подлокотник, положил на него руку, вытянул ноги в блестящих высоких сапогах и, наконец, поднял глаза к картине. Великая минута настала.
|
