|
Небо и облака, дальние горы, ближние деревья, вода, прибрежные камни в этот час — свидетели его явления и поэтому должны показаться с самой лучшей стороны, должны быть идеальны.
Он изъездил окрестности Рима, забирался в самые глухие места, все перебрал в поисках характерного и идеального, что могло бы войти в  картину. Чем дальше шла эта работа, тем больше его захватывала. Росло число этюдов, но он все ездил, все искал. Он наблюдал природу во всякое время года, во всякую погоду: в пасмурный день, с рассеянным освещением без теней, и в жару, когда ослепительное солнце выбеливает пейзаж до зимнего, петербургского.
Если долго смотреть на ярко освещенный предмет, а потом закрыть глаза, он еще долго будет видеться как бы наяву. И ночью будет видеться, когда усталость сомкнет веки. Но разве сейчас ночь? Ведь только что сиял день, было солнце, и ярко освещенная ветка, и белый, до боли в глазах, картон. А боль какая —в глазах, в ушах, в затылке... Разве сейчас ночь?
В одно мгновение Александр понял беду, ощутил падение, успел даже подумать, что это конец его, но испугаться мысли о смерти не успел, потому что потерял сознание.
Он пришел в себя оттого, что в лицо ему плесками воду.
— Синьор питторе! Синьор Алессандро! — испуганно звал его мальчик-натурщик.
— Марчелло? — узнал его Александр.— Я ничего не вижу.
Александр понял, что внезапно ослеп. И сейчас же Лапченко вспомнился. Неужели и ему та же доля?
— Я ничего не вижу! Не вижу. Ты понимаешь, Марчелло... Что же это, господи!
Марчелло позвал Кваснина. Как хорошо, что Кваснин был здесь. Андреевичем на этюды, вдруг пришла охота сделаться художником. Кваснин подбежал, шумно отдуваясь.
— Что с вами?
Александр сказал уже спокойно:
— Я ничего не вижу.
— Как? Как это случилось? Вы можете идти?
— Боюсь.
Кваснин послал Марчелло за веттурино, помог Александру подняться в дрожки, при этом не умолкал ни на минуту.
— Ну нет, ну нет. Вас мы вылечим. Успехи теперешней медицины изумительны. Вы должны быть спокойны, совершенно спокойны...
|
