|
— Как вам известно, ваше высокоблагородие, государь-наследник, будучи в Риме, оставил мою картину за собой. Тому уже два года прошли... Не соблаговолите ли вы, ваше высокоблагородие, написать президенту Академии, чтобы он нашел способ выхлопотать мне содержание для окончания картины?
 Вот когда и Киль удивил Александра. Он вдруг закричал визгливо:
— Кто вы такой? Художник или не художник? Нет, не художник! Вы напоминаете человека, который не может себе заработать на хлеб. Вы есть попрошайка! Один таков. Другие работают, не жалуются. Мало ли что! Я ни слова не напишу президенту, я не...
Александр, не дослушав, хлопнул дверью. И отправился к себе в мастерскую. Шел он все так же медленно, в одном положении держа голову. Мысли были злые, мстительные: коли так, надобно самому кончить муки, надобно распродать этюды, надо «Аполлона» — Кваснину, а большой холст — краскотеру. Денег достанет на обратный путь в Петербург. И — прощай Рим, прощай римантизм. Видно, никуда не уйти от иконостасов, от нужды и беды.
Он добрел до мастерской, вошел в нее будто посторонний, присел устало в кресло, посмотрел на картину, прощаясь. И вдруг защемило сердце, вдруг навернулись слезы. Это была его надежда сделать жизнь иной. Как от нее отказаться?
Он поднялся, запер студию и пошел потихоньку на виа Феличе, к Николаю Васильевичу Гоголю. Куда же еще? Кому пожалуешься на судьбу?..
Гоголя нынче не узнать. Не встал навстречу — сидит, ссутулившись, опустив голову, ни дать ни взять нахохлившаяся остроклювая птица. Лицо поднял: в круглых янтарных глазах — боль.
— Александр Андреевич, ну что вы, батюшка, каждый раз приносите эти жуткие каштаны? Надоели они хуже горькой редьки!
Александр, продолжая выкладывать на тарелку жареные каштаны, купленные по дороге, посмотрел на Гоголя тем взглядом, каким на него самого смотрел доктор, он в одну минуту понял, что с Гоголем. Вон у него в клочья изодрана бумага на конторке, стало быть, работа не идет, как тут не поддаться раздражению?
|
