|
После хозяина пришел Кваснин.
— Доктор сказал: страшное позади. Поздравляю,— бодро заговорил он.—А вы, вижу, невеселы. Еще какие- то заботы?
— О деньгах,— открылся Александр.— Надо за студию платить, натурщикам должен...
 — Так возьмите у меня, расплатитесь.
— Я не могу постоянно брать в долг. Я и так вам обязан.
— Подожду, ничего, Александр Андреевич,— Кваснину вдруг стало любопытно,— как вообще складываются ваши расходы?
— Они не складываются, а вычитаются,— пошутил Александр.— А вот так-с: студия у меня в год берет тысячу двести рублей, натурщики по три да пять рублей в день — это тоже за год сумма круглая, почти тысяча рублей. Квартира — за нее немного: сто двадцать, сто пятьдесят рублей в год.
— Да ведь и есть, пить небось надо?
— Есть и пить. Это пустяки. Я теперь когда как. Возьму да чечевичную похлебку сварю прямо в студии, вот и сыт. Впрочем, и еда отнимает денежки. Да и одежда-с. Мне три тысячи в год в самый обрез, чтобы концы с концами свести. А их неоткуда взять.
— Но ведь заработать можно. Вы — художник, а художнику заказов пруд пруди. Стоит захотеть.
— Легко-с говорить: захотеть! Я не могу ничем иным, кроме картины, заниматься! Это правда, я мог бы работать быстро, если бы только для денег... Да всякая другая работа — это унижение картине!..
— Каков же выход? Не вижу. Как мне вам помочь, милый Александр Андреевич? Ведь вы всю жизнь будете писать картину при вашем способе работать. Никто не обвинит вас в лености, вы — труженик, это видят все, да толку... А вот что: продайте-ка «Аполлона», вот вам деньги.
— И «Аполлона» продать не могу. Это — Рожалина вынуть из сердца.
Странно ему было выходить из дома. Он боялся каждого шага, всякого резкого движения, боялся, что мир снова закроется от него непроницаемой шторой. Поэтому шел медленно, голову держал прямо, в одном положении.
Он пришел к Килю, который удивился ему. Александр никогда до этого не посещал инспектора.
— Чем обязан?
Киль был разнаряжен, видно, спешил куда-то. Александр, стоя, изложил просьбу:
| 
